« 20 »  07  20 15 г.




Прощальные стихи умершему человеку

ЯПОНСКИЕ ТРЕХСТИШИЯ ХОККУ Москва «Художественная литература», 1973 Перевод с японского Веры Марковой Вступительная статья и примечания Крылов OCR — Александр Продан alexpro enteh. Предисловие ТРЕХСТИШИЯ Басё Стихи из путевого дневника «Кости, белеющие в поле» Стихи из путевого дневника «Письма странствующего поэта» Ранран Сампу Гонсуй Сёхаку Кёрай Иссё Рансэцу Кёроку Ясуй Рию Кикаку Оницура Дзёсо Идзэн Бонтё Какэй Хокуси Сико Рока Оцую Неизвестный автор Тиё Рёта Тайги Тайро Фухаку Бусон Роцу Гомэй Гёдай Кито Гэккё Хякути Исса Примечания ПРЕДИСЛОВИЕ 1 Японское лирическое стихотворение хокку хайку отличается предельной краткостью и своеобразной поэтикой. Народ любит и охотно создает короткие песни — сжатые поэтические формулы, где нет ни одного лишнего слова. Из народной поэзии эти песни переходят в литературную, продолжают развиваться в ней и дают начало новым поэтическим формам. Так родились в Японии национальные стихотворные формы: пятистишие — танка и трехстишие — хокку. Танка буквально «короткая песня» была первоначально народной песней и уже в седьмом-восъмом веках, на заре японской истории, становится законодательницей литературной поэзии, оттеснив на задний план, а потом и совершенно вытеснив так называемые длинные стихи «нагаута» представленные в знаменитой поэтической антологии восьмого века Манъёсю. Эпические и лирические песни разнообразной длины сохранились только в фольклоре. Хокку отделилось от танки много столетий спустя, в эпоху расцвета городской культуры «третьего сословия». Исторически оно является первой строфой танки и получило от нее богатое наследство поэтических образов. Древняя танка и более молодое хокку имеют многовековую историю, в которой периоды расцвета чередовались с периодами упадка. Не один раз эти формы находились на грани исчезновения, но выдержали испытание временем и продолжают жить и развиваться еще и в наши дни. Такой пример долголетия не является единственным в своем роде. Греческая эпиграмма не исчезла даже после гибели эллинской культуры, а была принята на вооружение римскими поэтами и поныне сохранилась в мировой поэзии. Таджикско-персидский поэт Омар Хайям создал замечательные четверостишия рубай еще в одиннадцатом — двенадцатом веках, но и в нашу эпоху народные певцы в Таджикистане слагают рубай, вкладывая в них новые идеи и образы. Очевидно, краткие стихотворные формы — насущная потребность поэзии. Такие стихи можно сочинить быстро, под влиянием непосредственного чувства. Можно афористически, сжато выразить в них свою мысль так, чтобы она запоминалась и переходила из уст в уста. Их легко использовать для похвалы или, наоборот, язвительной насмешки. Интересно отметить попутно, что стремление к лаконизму, любовь к малым формам вообще присущи японскому национальному искусству, хотя оно великолепно умеет создавать и монументальные образы. Потеснить танку и на время вырвать у нее первенство смогло только хокку, еще более короткое и лаконичное стихотворение, зародившееся в среде простых горожан, которым были чужды традиции старой поэзии. Именно хокку стало носителем нового идейного содержания и лучше всего сумело откликнуться на запросы растущего «третьего сословия». Хокку — лирическое стихотворение. Оно изображает жизнь природы и жизнь человека в их слитном, нерасторжимом единстве на фоне круговорота времен года. Японская поэзия является силлабической, ритмика ее основана на чередовании определенного количества слогов. Рифмы нет, но звуковая и ритмическая организация трехстишия — предмет большой заботы японских поэтов. Хокку обладает устойчивым метром. В каждом стихе определенное количество слогов: пять в первом, семь во втором и пять в третьем — всего семнадцать слогов. Это не исключает поэтической вольности, особенно у таких смелых поэтов-новаторов, каким был Мацуо Басё 1 1644—1694. Он иногда не считался с метром, стремясь достигнуть наибольшей поэтической выразительности. Размеры хокку так малы, что по сравнению с ним европейский сонет кажется монументальным. Оно вмещает в себе считанное количество слов, и тем не менее емкость его относительно велика. Искусство писать хокку — это прежде всего умение сказать многое в немногих словах. Краткость роднит хокку с народными пословицами. Некоторые трехстишия получили хождение в народной речи на правах пословиц, как, например, стихотворение поэта Басё: Слово скажу — Леденеют губы. Как пословица оно означает, что «осторожность иногда заставляет промолчать». Но чаще всего хокку резко отличается от пословицы по своим жанровым признакам. Это не назидательное изречение, короткая притча или меткая острота, а поэтическая картина, набросанная одним-двумя штрихами. Задача поэта — заразить читателя лирическим волнением, разбудить его воображение, и для этого не обязательно рисовать картину во всех ее деталях. Чехов писал в одном из своих писем брату Александру: «. Такой способ изображения требует от читателя максимальной активности, втягивает его в творческий процесс, дает толчок его мысли. Сборник хокку нельзя «пробегать глазами», листая страницу за страницей. Если читатель будет пассивным и недостаточно внимательным, он не воспримет импульса, посланного ему поэтом. Японская поэтика учитывает встречную работу мысли читателя. Так удар смычка и ответное дрожание струны вместе рождают музыку. Хокку миниатюрно по своим размерам, но Это не умаляет того поэтического или философского смысла, который может придать ему поэт, не ограничивает масштаб его мысли. Однако дать многостороннее изображение и пространно, до конца развить свою мысль в пределах хокку порт, конечно, не. В каждом явлении он ищет лишь его кульминационный пункт. Некоторые поэты, и в первую очередь Исса, поэзия которого наиболее полно отражала народное мировоззрение, любовно изображали малое, слабое, утверждая за ним право на жизнь. Когда Исса заступается за светлячка, муху, лягушку, нетрудно понять, что тем самым он встает на защиту маленького, обездоленного человека, которого мог стереть с лица земли его господин — феодал. Таким образом, стихи поэта наполняются социальным звучанием. Вот выплыла луна, И каждый мелкий кустик На праздник приглашен, — говорит Исса, и мы узнаем в этих словах мечту о равенстве людей. Отдавая предпочтение малому, хокку иногда рисовало и картину большого масштаба: Бушует морской простор! Далеко, до острова Садо, Стелется Млечный Путь. Это стихотворение Басё — своего рода смотровая щель. Прильнув к ней глазом, мы увидим большое пространство. Перед нами откроется Японское море в ветреную, но ясную осеннюю ночь: блеск звезд, белые буруны, а вдали, на краю неба, черный силуэт острова Садо. Или возьмем другое стихотворение Басё: На высокой насыпи — сосны, А меж ними вишни сквозят, и дворец В глубине цветущих деревьев. В трех строчках — три плана перспективы. Хокку сродни искусству живописи. Они нередко писались на сюжеты картин и, в свою очередь, вдохновляли художников; подчас они превращались в компонент картины в виде каллиграфически выполненной надписи на. Иногда поэты прибегали к способам изображения, родственным искусству живописи. Таково, например, трехстишие Бусона: Цветы сурепки. На западе гаснет солнце. Луна на востоке встает. Широкие поля покрыты желтыми цветами сурепки, они кажутся особенно яркими в лучах заката. С огненным шаром заходящего солнца контрастирует восходящая на востоке бледная луна. Поэт не рассказывает нам подробно, какой при этом создается эффект освещения, какие краски на его палитре. Он только предлагает по-новому взглянуть на ту картину, которую каждый видел, может быть, десятки раз. Группировка и выбор живописных деталей — вот в чем основная задача поэта. В колчане у него всего две-три стрелы: ни одна не должна пролететь мимо. Эта лаконичная манера иногда очень напоминает обобщенный способ изображения, которым пользовались мастера цветной гравюры укиёэ. Разные виды искусства — хокку и цветная гравюра — отмечены чертами общего стиля эпохи городской культуры в Японии семнадцатого — восемнадцатого веков, и это роднит их между собою. По пути беседуют Зонтик и мино. Это трехстишие Бусона — жанровая сцена в духе гравюры укиёэ. Двое прохожих беседуют на улице под сеткой весеннего дождя. На одном соломенный плащ — мино, другой прикрывается большим бумажным зонтом. Но в стихотворении чувствуется дыхание весны, в нем есть тонкий юмор, близкий к гротеску. Часто поэт создает не зрительные, а звуковые образы. Вой ветра, стрекот цикад, крики фазана, пенье соловья и жаворонка, голос кукушки — каждый звук исполнен особого смысла, рождает определенные настроения и чувства. В лесу звучит целый оркестр. Жаворонок ведет мелодию флейты, резкие крики фазана — ударный инструмент. Звонким ударом в чаще Вторит ему фазан. Басё Японский поэт не развертывает перед читателем всей панорамы возможных представлений и ассоциаций, возникающих в связи с данным предметом или явлением. Он только будит мысль читателя, дает ей определенное направление. На голой ветке Ворон сидит одиноко. Басё Стихотворение похоже на монохромный рисунок тушью. Ничего лишнего, все предельно. При помощи нескольких умело выбранных деталей создана картина поздней осени. Чувствуется отсутствие ветра, природа словно замерла в грустной неподвижности. Поэтический образ, казалось бы, чуть намечен, но обладает большой емкостью и, завораживая, уводит за. Кажется, что смотришь в воды реки, дно которой очень глубоко. И в то же время он предельно конкретен. Поэт изобразил реальный пейзаж возле своей хижины и через него — свое душевное состояние. Не об одиночестве ворона говорит он, а о своем собственном. Воображению читателя оставлен большой простор. Вместе с поэтом он может испытать чувство печали, навеянное осенней природой, или разделить с ним тоску, рожденную глубоко личными переживаниями. Не мудрено, что за века своего существования старинные хокку обросли слоями комментариев. Чем богаче подтекст, тем выше поэтическое мастерство хокку. Оно скорее подсказывает, чем показывает. Намек, подсказ, недоговоренность становятся дополнительными средствами поэтической выразительности. Тоскуя об умершем ребенке, поэт Исса сказал: Наша жизнь — росинка. Пусть лишь капелька росы Наша жизнь — и все же. Роса — обычная метафора бренности жизни, так же как вспышка молнии, пена на воде или быстро опадающие цветы вишни. Буддизм учит, что жизнь человека кратка и эфемерна, а потому не имеет особой ценности. Но отцу нелегко смириться с потерей любимого ребенка. Исса говорит «и все же. » и кладет кисть. Но само его молчание становится красноречивей слов. Вполне понятно, что в хокку есть недоговоренность. Стихотворение состоит всего из трех стихов. Каждый стих очень короток в противоположность гекзаметру греческой эпиграммы. Пятисложное слово уже занимает целый стих: например, хототогису — кукушка, киригирису — сверчок. Чаще всего в стихе два значащих слова, не считая формальных элементов и восклицательных частиц. Все лишнее отжимается, отсеивается; не остается ничего, что служит только для украшения. Даже грамматика в хокку особая: грамматических форм немного, и каждая несет на себе предельную нагрузку, иногда совмещая несколько значений. Средства поэтической речи отбираются крайне скупо: хокку избегает эпитета или метафоры, если может без них обойтись. Иногда все хокку целиком — развернутая метафора, но ее прямое значение обычно скрыто в подтексте. Из сердцевины пиона Медленно выползает пчела. О, с какой неохотой! Басё сложил это стихотворение, расставаясь с гостеприимным домом своего друга. Было бы, однако, ошибкой в каждом хокку искать подобный двойной смысл. Чаще всего хокку — конкретное изображение реального мира, не требующее и не допускающее никакого другого толкования. Поэзия хокку была новаторским искусством. Если с течением времени танка, отдалившись от народных истоков, стала излюбленной формой аристократической поэзии, то хокку стало достоянием простого люда: купцов, ремесленников, крестьян, монахов, нищих. Оно принесло с собой простонародные выражения и жаргонные слова. Оно вводит в поэзию естественные, разговорные интонации. Местом действия в хокку стали не сады и дворцы аристократической столицы, а бедные улицы города, рисовые поля, большие дороги, лавки, харчевни, постоялые дворы. «Идеальный», освобожденный от всего грубого пейзаж — так рисовала природу старая классическая поэзия. В хокку поэзия вновь обрела Зрение. Человек в хокку не статичен, он дан в движении: вот уличный разносчик бредет сквозь снежный вихрь, а вот работник вертит мельницу-крупорушку. Та пропасть, которая уже в десятом веке легла между литературной поэзией и народной песней, стала менее широкой. Ворон, долбящий носом улитку на рисовом поле, — образ Этот встречается и в хокку, и в народной песне. Канонические образы старых танок уже не могли вызвать того непосредственного чувства изумления перед красотой живого мира, которое хотели выразить поэты «третьего сословия». Нужны были новые образы, новые краски. Поэты, так долго опиравшиеся только на одну литературную традицию, обращаются теперь к жизни, к реальному окружающему их миру. Старые парадные декорации убраны. Хокку учит искать скрытую красоту в простом, незаметном, повседневном. Прекрасны не только прославленные, много раз воспетые цветы вишен, но и скромные, незаметные на первый взгляд цветы сурепки, пастушьей сумки, стебелек дикой спаржи. Цветы пастушьей сумки Увидишь под плетнем. Басё Хокку учит ценить и скромную красоту простых людей. Вот жанровая картинка, созданная Басё: Азалии в грубом горшке, А рядом крошит сухую треску Женщина в их тени. Это, наверно, хозяйка или служанка где-нибудь в бедной харчевне. Обстановка самая убогая, но тем ярче, тем неожиданней выделяются красота цветка и красота женщины. В другом стихотворении Басё лицо рыбака на рассвете напоминает цветущий мак, и оба они одинаково хороши. Красота может поражать, как удар молнии: Едва-едва я добрел, Измученный, до ночлега. И вдруг — глициний цветы! Басё Красота может быть глубоко скрыта. В стихах хокку мы находим новое, социальное переосмысление этой истины — утверждение красоты в незаметном, обыденном, и прежде всего в простом человеке из народа. Именно таков смысл стихотворения поэта Кикаку: Вишни в весеннем цвету Не на далеких вершинах гор — Только в долинах у. Верные жизненной правде, поэты не могли не видеть трагических контрастов в феодальной Японии. Они чувствовали разлад между красотой природы и условиями жизни простого человека. Об этом разладе говорит хокку Басё: Рядом с цветущим вьюнком Отдыхает в страду молотильщик. Как он печален, наш мир! И, как вздох, вырывается у Исса: Печальный мир! Даже когда расцветают вишни. В хокку нашли отзвук антифеодальные настроения горожан. Увидев самурая на празднике цветущей вишни, Кёрай говорит: Как же это, друзья? Человек глядит на вишни в цвету, А на поясе длинный меч! Народный поэт, крестьянин по происхождению, Исса спрашивает детей: Красная луна! Кто владеет ею, дети? II детям придется задуматься над тем, что луна на небе, конечно, ничья и в то же время общая, потому что красота ее принадлежит всем людям. В книге избранных хокку — вся природа Японии, исконный уклад ее жизни, обычаи и верования, труд и праздники японского народа в их самых характерных, живых подробностях. Вот почему хокку любят, знают наизусть и сочиняют до сих пор. С течением времени танка пятистишие стала четко делиться на две строфы: трехстишие и двустишие. Случалось, что один поэт слагал первую строфу, второй — последующую. Позднее, в двенадцатом веке, появились стихи-цепи, состоящие из чередующихся трехстиший и двустиший. Эта форма получила название «рэнга» буквально «нанизанные строфы» ; первое трехстишие называлось «начальной строфой», по-японски «хокку». Стихотворение рэнга не имело тематического единства, но его мотивы и образы чаще всего были связаны с описанием природы, причем с обязательным указанием на время года. Рэнга достигла наивысшего расцвета в четырнадцатом веке. Для нее были разработаны точные границы времен года и четко определена сезонность того или иного явления природы. Появились даже стандартные «сезонные слова», которые условно обозначали всегда один и тот же сезон года и в стихотворениях, описывающих иное время года, уже не употреблялись. Довольно было, например, упомянуть слово «дымка», и каждый понимал, что речь идет о туманной поре ранней весны. Число таких сезонных слов достигало трех-четырех тысяч. Так, слова и сочетания слов: цветы сливы, соловей, паутинка, цветы вишен и персиков, жаворонок, бабочка, вскапывание поля мотыгой и другие — указывали на то, что действие происходит весной. Лето обозначалось словами: ливень, кукушка, высадка рисовой рассады, цветущая павлония, пион, прополка риса, жара, прохлада, полуденный отдых, полог от москитов, светлячки и прочие. На осень указывали слова: луна, звезды, роса, крик цикад, уборка урожая, праздник Бон, красные листья клена, цветущий кустарник хаги, хризантемы. Зимние слова — это моросящий дождь, снег, иней, лед, холод, теплая одежда на вате, очаг, жаровня, конец года. «Долгий день» означал весенний день, потому что он кажется особенно длинным после коротких зимних дней. «Луна» — осеннее слово, потому что осенью воздух особенно прозрачен и луна сияет ярче, чем в другое время года. Иногда время года для ясности все же называлось: «весенний ветер», «осенний ветер», «летняя луна», «зимнее солнце» и так далее. Начальная строфа хокку часто бывала лучшей строфой в составе рэнги. Начали появляться отдельные сборники образцовых хокку. Эта форма стала новой популярной разновидностью литературной поэзии, унаследовав многие особенности рэнги: строгую приуроченность к определенному времени года и сезонные слова. От шуточной рэнги 1 хокку заимствовало ее широкий словарь, каламбуры, простоту тона. Но долгое время оно не отличалось еще особой идейной глубиной и художественной выразительностью. Трехстишие прочно утвердилось в японской поэзии и обрело подлинную емкость во второй половине семнадцатого века. На непревзойденную художественную высоту поднял его великий поэт Японии Мацуо Басё, создатель не только поэзии хокку, но и целой эстетической школы японской поэтики. Стихи Басё и ныне, по прошествии трех веков, знает наизусть каждый культурный японец. О них создана огромная исследовательская литература, свидетельствующая о самом пристальном внимании народа к творчеству своего национального поэта. Басё совершил переворот в поэзии хокку. Он вдохнул в нее жизненную правду, очистив от поверхностного комизма и штукарства шуточной рэнги. Сезонные слова, которые были в рэнге формальным, безжизненным приемом, стали у него поэтическими образами, полными глубокого значения. Лирика Басё раскрывает перед нами мир его поэтической души, его чувства и переживания, по в стихах его нет камерности и замкнутости. У лирического героя поэзии Басё есть конкретные приметы. Это поэт и философ, влюбленный в природу родной страны, и в то же время — бедняк из предместья большого города. И он неотделим от своей эпохи и народа. В каждом маленьком хокку Басё чувствуется дыхание огромного мира. Это искры большого костра. Для понимания поэзии Басё необходимо знакомство с его эпохой. Лучший период его творчества приходится на годы Гэнроку конец семнадцатого столетия. Период Гэнроку считается «золотым веком» японской литературы. В это время Басё создавал свою поэзию, замечательный романист Ихара Сайкаку писал свои повести, а драматург Тикамацу Мондзаэмон — пьесы. Все эти писатели в той или иной мере были выразителями идей и чувств «третьего сословия». Творчество их реалистично, полнокровно и отличается удивительной конкретностью. Они изображают жизнь своего времени в ее красочных подробностях, но не опускаются до бытовщины. Годы Гэнроку были, в общем, благоприятны для литературного творчества. К этому времени японский феодализм вступил в последнюю фазу своего развития. После кровавых междоусобиц, раздиравших Японию в средние века, наступило относительное умиротворение. Династия Токугава 1603—1868 объединила страну и установила в ней строгий порядок. Отношения между сословиями были точнейшим образом регламентированы. На верхней ступени феодальной лестницы находилось воинское сословие: крупные феодалы — князья и мелкие феодалы — самураи. Торговцы официально были политически бесправны, но на самом деле представляли собой большую силу ввиду роста товарно-денежных отношений, и нередко князья, занимая у ростовщиков деньги, попадали к ним в зависимость. Богатые купцы соперничали в роскоши с феодалами. Большие торговые города — Эдо ТокиоОсака, Киото стали центрами культуры. Высокого развития достигли ремесла. Изобретение печатания с деревянной доски ксилография удешевило книгу, в ней появилось множество иллюстраций, получил распространение и такой демократический вид искусства, как цветная гравюра. Книги и гравюры могли теперь покупать даже небогатые люди. Политика правительства способствовала росту просвещения. Для молодых самураев было учреждено много школ, в которых главным образом изучались китайская философия, история, литература. Образованные выходцы из воинского сословия пополняли ряды городской интеллигенции. Многие из них поставили свои таланты на службу «третьему сословию». К литературе начали приобщаться и простые люди: купцы, ремесленники, иногда даже крестьяне. Это была внешняя сторона эпохи. Но была у нее и своя темная изнанка. «Умиротворение» феодальной Японии было куплено дорогой ценой. В первой половине семнадцатого столетия Япония была «закрыта» для иностранцев, и культурные связи с внешним миром почти прекратились. Крестьянство буквально задыхалось в тисках беспощадного феодального гнета и нередко поднимало рогожные знамена в знак восстания, несмотря на жесточайшие карательные меры со стороны правительства. Была введена система полицейского надзора и сыска, стеснительная для всех сословий. В «веселых кварталах» больших городов сыпалось дождем серебро и золото, а на проезжих дорогах разбойничали голодные люди; повсюду бродили толпы нищих. Многие родители были вынуждены бросать на произвол судьбы своих маленьких детей, которых они не могли прокормить. Басё не раз был свидетелем подобных страшных картин. Поэтический арсенал того времени изобиловал множеством условных литературных мотивов. Из китайской классической поэзии пришел мотив осенней грусти, навеянной криком обезьян в лесу. Басё обращается к поэтам, призывая их спуститься с заоблачных высот поэзии и взглянуть в глаза правде жизни: Грустите вы, слушая крик обезьян. А знаете ли, как плачет ребенок, Покинутый на осеннем ветру? Басё хорошо знал жизнь простых людей Японии. Сын мелкого самурая, учителя каллиграфии, он с детства стал товарищем игр княжеского сына — большого любителя поэзии. Басё сам начал писать стихи. После ранней смерти своего молодого господина он ушел в город и принял постриг, освободившись тем самым от службы своему феодалу. Однако Басё не стал настоящим монахом. Он жил в маленьком домике в бедном предместье Фукагава, близ города Эдо. Хижина эта со всем окружающим ее скромным пейзажем — банановыми деревьями и маленьким прудом во дворе — описана в его стихах. У Басё была возлюбленная. Ее памяти он посвятил лаконичную элегию: О, не думай, что ты из тех, Кто следа не оставил в мире! Басё шел трудным путем творческих исканий. Его ранние стихи написаны еще в традиционной манере. В поисках нового творческого метода Басё внимательно изучает творчество китайских классических поэтов Ли Бо и Ду Фу, обращается к философии китайского мыслителя Чжуан-цзы и к учению буддийской секты Дзэн, стремясь придать своей поэзии философскую глубину. В основу созданной им поэтики Басё положил эстетический принцип «саби». Слово это не поддается буквальному переводу. Его первоначальное значение — «печаль одиночества». Саби, как особая концепция красоты, определило собой весь стиль японского искусства в средние века. Красота, согласно этому принципу, должна была выражать сложное содержание в простых, строгих формах, располагавших к созерцанию. Покой, притушенность красок, элегическая грусть, гармония, достигнутая скупыми средствами, — таково искусство саби, звавшее к сосредоточенной созерцательности, к отрешению от повседневной суеты. Творческий принцип саби не позволял изобразить живую красоту мира во всей ее полноте. Такой большой художник, как Басё, должен был неизбежно это почувствовать. Поиски скрытой сущности каждого отдельного явления становились однообразно утомительными. Кроме того, философская лирика природы, согласно принципу саби, отводила человеку роль только пассивного созерцателя. В последние годы жизни Басё провозгласил новый ведущий принцип поэтики — «каруми» легкость. Он сказал своим ученикам: «Отныне я стремлюсь к стихам, которые были бы мелки, как река Сунагава Песчаная река ». Слова поэта не следует понимать слишком буквально, скорее в них звучит вызов подражателям, которые, слепо следуя готовым образцам, стали во множестве сочинять стихи с претензией на глубокомыслие. Поздние стихи Басё отнюдь не мелки, они отличаются высокой простотой, потому что говорят о простых человеческих делах и чувствах. Стихи становятся легкими, прозрачными, текучими. В них сквозит тонкий, добрый юмор, теплое сочувствие к людям много видевшего, много испытавшего человека. Великий поэт-гуманист не мог замкнуться в условном мире возвышенной поэзии природы. Вот картинка из крестьянского быта: Примостился мальчик На седле, а лошадь ждет. А вот в городе готовятся к новогоднему празднику: Обметают копоть. Для себя на этот раз Плотник полку ладит. В подтексте этих стихотворений — сочувственная улыбка, а не насмешка, как это бывало у других поэтов. Басё не разрешает себе никакого гротеска, искажающего образ. Басё шел по дорогам Японии, как посол самой поэзии, зажигая в людях любовь к ней и приобщая их к подлинному искусству. Он умел найти и пробудить творческий дар даже в профессиональном нищем. Басё проникал иногда в самую глубь гор, где «никто не подберет с земли упавший плод дикого каштана», но, ценя уединение, все же никогда не был отшельником. В странствиях своих он не бежал от людей, а сближался с. Длинной чередой проходят в его стихах крестьяне за полевыми работами, погонщики лошадей, рыбаки, сборщицы чайных листьев. Басё запечатлел их чуткую любовь к красоте. Крестьянин разгибает на миг свою спину, чтобы полюбоваться полной луной или послушать столь любимый в Японии крик кукушки. Образы природы в поэзии Басё очень часто имеют второй план, иносказательно говоря о человеке и его жизни. Алый стручок перца, зеленая скорлупка каштана осенью, дерево сливы зимою — символы непобедимости человеческого духа. Осьминог в ловушке, спящая цикада на листке, унесенная потоком воды, — в этих образах поэт выразил свое чувство непрочности бытия, свои размышления о трагизме человеческой судьбы. По мере того как росла слава Басё, к нему стали стекаться ученики всех званий. Басё передавал им свое учение о поэзии. Из его школы вышли такие замечательные поэты, как Бонтё, Кёрай, Кикаку, Дзёсо, усвоившие новый поэтический стиль стиль Басё. В 1682 году хижина Басё сгорела во время большого пожара. С этого времени он начал свои многолетние странствия по стране, мысль о которых зародилась у него уже. Следуя поэтической традиции Китая и Японии, Басё посещает места, прославленные своей красотой, Знакомится с жизнью японского народа. Поэт оставил несколько лирических путевых дневников 1. Во время одного из своих путешествий Басё умер. Перед своей кончиной он создал «Предсмертную песню»: 1 Один из них, наиболее известный, существует в русском переводе: Басё. По тропинкам Севера лирический дневник XVII века. Перевод с японского, вступительная статья и примечания «Academia », 1935. В пути я заболел, И все бежит, кружит мой сон По выжженным лугам. Поэзия Басё отличается возвышенным строем чувств и в то же время удивительной простотой и жизненной правдой. Для него не было низменных вещей. Бедность, тяжелый труд, быт Японии с eo базарами, харчевнями на дорогах и нищими — все это отразилось в его стихах. Но мир для него остается прекрасным. В любом нищем, может быть, таится мудрец. Поэт смотрит на мир влюбленными глазами, но красота мира предстает перед его взглядом подернутой печалью. Поэзия была для Басё не игрой, не забавой, не средством пропитания, как для многих современных ему поэтов, но высоким призванием всей его жизни. Он говорил, что поэзия возвышает и облагораживает человека. Среди учеников Басё были самые разные поэтические индивидуальности. Кикаку, эдоский горожанин, беспечный гуляка, воспевал улицы и богатые торговые лавки своего родного города: С треском шелка разрывают В лавке Этигоя. К школе Басё принадлежали поэты Бонтё, Дзёсо, обладавшие каждый своим особым творческим почерком, и многие. Кёрай из Нагасаки составил вместе с Бонтё знаменитую антологию хокку «Соломенный плащ обезьяны» «Сару-мино». Она была издана в 1690 году. В начале восемнадцатого века поэтический жанр хокку пришел в упадок. Новую жизнь в него вдохнул Бусон, замечательный поэт и художник-пейзажист. При жизни поэт был почти неизвестен, стихи его стали популярными лишь в девятнадцатом веке. Часто в трех строках стихотворения он умел рассказать целую новеллу. Так, в стихах «Смена одежды с наступлением лета» он пишет: Скрылись от господского меча. О, как рады юные супруги Легким платьем зимнее сменить! Согласно феодальным порядкам, господин мог покарать своих слуг смертью за «греховную любовь». Но влюбленным удалось бежать. Сезонные слова «смена теплой одежды» хорошо передают радостное чувство освобождения на пороге новой жизни. В стихах Бусона оживает мир сказок и легенд: Юным вельможей Оборотилась лисица. Тускло светит луна сквозь дымку, цветут вишни, и в полумгле среди людей появляются сказочные существа. Бусон рисует только контуры картины, но перед читателем встает романтический образ красавца юноши в старинном придворном наряде. Нередко Бусон воскрешал в поэзии образы старины: Зал для заморских гостей Тушью благоухает. Белые сливы в цвету. Это хокку уводит нас в глубь истории, в восьмой век. Для приема «заморских гостей» тогда строились особые здания. Можно вообразить поэтический турнир в прекрасном старинном павильоне. Приехавшие из Китая гости пишут благоухающей тушью китайские стихи, а японские поэты соревнуются с ними на своем родном языке. Перед глазами читателя как будто развертывается свиток с древней картиной. Бусон — поэт широкого диапазона. Он охотно рисует необычное: кита в морской дали, замок на горе, разбойника на повороте большой дороги, но он также умеет тепло нарисовать картинку детского интимного мирка. Вот трехстишие «На празднике кукол»: Коротконосая кукла. Верно, в детстве мама ее Мало за нос тянула! Но помимо «литературных стихов», богатых реминисценциями, намеками на старину, романтическими образами, Бусон умел самыми простыми средствами создавать стихи изумительной лирической силы: Они прошли, дни весны, Когда звучали далекие Соловьиные голоса. Исса, наиболее народный и демократичный из всех поэтов феодальной Японии, создавал свои стихи в конце восемнадцатого — начале девятнадцатого века, па заре нового времени. Исса был выходцем из деревни. Большую часть своей жизни он провел среди городской бедноты, но сохранил любовь к родным местам и крестьянскому труду, от которого оп был оторван: Всем сердцем я чту, Отдыхая в полдневный жар, Людей на полях. В таких словах выразил Исса и свое благоговейное отношение к работе крестьянина, и стыд за свое вынужденное безделье. Всю жизнь он боролся с нищетой. Его любимый ребенок умер. Поэт рассказал о своей судьбе в стихах, полных щемящей душевной боли, но в них пробивается также струя народного юмора. Исса был человеком большого сердца: его поэзия говорит о любви к людям, и не только к людям, но и ко всем маленьким существам, беспомощным и обиженным. Наблюдая потешный бой между лягушками, он восклицает: Эй, не уступай, Тощая лягушка! Но по временам поэт умел быть резким и беспощадным: ему претила всякая несправедливость, и он создавал едкие, колючие эпиграммы. Исса был последним крупным поэтом феодальной Японии. Хокку потеряли свое значение на многие десятилетия. Возрождение этой формы в конце девятнадцатого века относится уже к истории поэзии нового времени. Поэт Масаока Сики 1867—1902написавший много интересных работ по истории и теории хокку или по его, ныне принятой в Японии, терминологии — хайкуи его талантливые ученики Такахама Кёси и Кавахигаси Хэкигодо возродили искусство хокку на новой, реалистической основе. В наши дни популярность трехстиший еще более возросла. Одно время после второй мировой войны в литературе вспыхнул спор по поводу танки и хокку. Некоторые критики считали их второстепенными, отжившими, уже ненужными для народа формами старого искусства. Жизнь доказала несправедливость этих утверждений. Возросшая литературная активность масс после войны сказалась и в том, что все большее число простых людей сочиняет танки и хокку на самые острые, современные темы. Хокку постоянно печатаются на страницах журналов и газет. Такие стихи — живые отклики на события дня. В них звучит голос японского народа. В состав настоящего сборника вошли только хокку позднего средневековья: от Басё до Исса. Перед переводчиком стояли большие трудности. Старинные хокку не всегда понятны без комментариев даже японскому читателю, хорошо знакомому с природой и бытом своей родной страны. Краткость и недоговоренность лежат в самой основе поэтики хокку. Переводчик стремился сохранять лаконизм хокку и в то же время сделать их понятными. Надо, однако, помнить, что японское трехстишие обязательно требует от читателя работы воображения, участия в творческом труде поэта. В этом главная особенность хокку. Все растолковать до конца — значит не только погрешить против японской поэзии, но и лишить читателя большой радости вырастить цветы из горсти семян, щедро рассыпанных японскими поэтами. Маркова ТРЕХСТИШИЯ БАСЁ Отцу, потерявшему сына Поник головой до земли, — Словно весь мир опрокинут вверх дном, — Придавленный снегом бамбук. Покидая родину Облачная гряда Легла меж друзьями. Простились Перелетные гуси навек. Как будто гора перехвачена Поясом для меча. Словно море светится огоньками Фонари ночных сторожей. У какого берега, цикада, Вдруг проснешься ты? Одна примета для взора — Стрелки лука в саду. Цапля бредет на коротких ножках По колено в воде. Слышно, как в глубине каштана Ядрышко гложет червяк. Поймаешь — Растают без следа. Весной собирают чайный лист Все листья сорвали сборщицы. Откуда им знать, что для чайных кустов Они — словно ветер осени! В хижине, крытой тростником Как стонет от ветра банан, Как падают капли в кадку, Я слышу всю ночь напролет. В день высокого прилива Рукава землею запачканы. «Ловцы улиток» весь день по полям Бродят, бродят без роздыха. Ответ ученику А я — человек простой! Только вьюнок расцветает, Ем свой утренний рис. И кажется мне, соловей на ветке Это ее душа. Вижу себя на картине — В просторе летних лугов. Ведь в наши дни Перевелись поэты. Стихи в память поэта Сэмпу К тебе на могилу принес Не лотоса гордые листья — Пучок полевой травы. Грущу, одинокий, в хижине, похоронив своею друга — монаха Доккая Некого больше манить! Как будто навеки замер, Не шелохнется ковыль. В доме Кавано Сёха стояли в надтреснутой вазе стебли цветущей дыни, рядом лежала цитра без струн, капли воды сочились и, падая на цитру, заставляли ее звучать Стебли цветущей дыни. Падают, падают капли со звоном. Или это — «цветы забвенья»? Недолгий отдых в гостеприимном доме Здесь я в море брошу наконец Бурями истрепанную шляпу, Рваные сандалии. В душе тоска шевельнется. Бамбук в морозную ночь. На чужбине Тоненький язычок огня, — Застыло масло в светильнике. Где гнездо твое старое? Всюду сливы в цвету. До подбородка Достает ему трава. Наконец-то мы можем вздохнуть! Тогда лишь поймете мои стихи, Когда заночуете в поле. Сыплются, падают семена, Как будто слезы. На Новый год Сколько снегов уже видели, Но сердцем не изменились они — Ветки сосен зеленые! Цветы «пастушьей сумки» Увидишь под плетнем. Смотрю в окно после болезни Храма Каннон там, вдалеке, Черепичная кровля алеет В облаках вишневых цветов. Памяти друга На землю летят, Возвращаются к старым корням. Прыгнула в воду лягушка. Другу, уехавшему в западные провинции Запад, Восток — Всюду одна и та же беда, Ветер равно холодит. Хожу кругом пруда Праздник осенней луны. Кругом пруда, и опять кругом, Ночь напролет кругом! Кувшин для хранения зерна Вот все, чем богат я! Легкая, словно жизнь моя, Тыква-горлянка. Он едва-едва пригнул Листики нарцисса. Уснуть не может чайка, Качаясь на волне. И мне бы его посетить хоть раз! Любуясь прекрасным, я жил, как. Вот так и кончаю год. Уезжающему другу Друг, не забудь Скрытый незримо в чаще Сливовый цвет! Оставьте же сливе немного веток, Срезая хлысты. А носит торговец-старик на плече Корзины тяжелых устриц. Из Уэно Или Асакуса? Не тронь его, Воробей-дружок! А под ним — за пределами бури Вишен спокойный цвет. Другу, который отправляется в путь Гнездо, покинутое птицей. Как грустно будет мне глядеть На опустелый дом соседа. Где-то лопнул на бочке обод? Овдовевшему другу Даже белый цветок на плетне Возле дома, где не стало хозяйки, Холодом обдал. Но откуда брызжут капли? В небе облака клочок. Как прохладен плеск воды! Вверх побежал по моей ноге Маленький краб. Как он печален, наш мир! В опустевшем саду друга Он дыни здесь растил. А ныне старый сад заглох. В похвалу поэту Рика Будто в руки взял Молнию, когда во мраке Ты зажег свечу. На неподвижных ветках Повисли капли дождя. Восхода луны Ждут не дождутся крестьяне. Фудзи — белеет в снегу. На морском побережье Весь в песке, весь в снегу! С коня мой спутник свалился, Захмелев от вина. Что в целом мире На тебя похоже? Славный приют для отшельника Деревня среди полей. На зимнее дерево сливы Будь сердцем своим похож. Дорожный ночлег Сосновую хвою жгу. Сушу на огне полотенце. Зимняя стужа в пути. На родине Хлюпают носами. Милый сердцу деревенский звук! А рассвет такой, как всегда, Там, над дальней горой. Ловля светлячков над рекой Сэта Еще мелькают в глазах Горные вишни. И чертят огнем Вдоль них светлячки над рекой. Пусть мне первый расскажет о нем Бьющий в старом колодце родник. Осенним вечером Кажется, что сейчас Колокол тоже в ответ загудит. И только у однолиста Один-единственный лист. Смотрю ночью, как проплывают мимо рыбачьи лодки с корморанами Было весело мне, но потом Стало что-то грустно. Плывут На рыбачьих лодках огни. В похвалу новому дому Дом на славу удался! На задворках воробьи Просо радостно клюют. Поле в колосьях и море Одного, зеленого цвета. Но каждый цветет по-своему, — В этом высший подвиг цветка! На горе «Покинутой старухи» Мне приснилась давняя быль: Плачет брошенная в горах старуха, И только месяц ей друг. », То прощались со мной. А в конце пути Осень в горах Кисо. Тому, кто в дальних горах не бывал, В подарок его отвезу. Вот все, что в «Приют банановый» Поэту весна принесла. Другу Посети меня В одиночестве моем! Поставлю в тыкву из-под зерна «Женской красы» цветок. Поэт Рика скорбит о своей жене Одеяло для одного. И ледяная, черная Зимняя ночь. В день очищения от грехов Дунул свежий ветерок, С плеском выскочила рыба. Снова спиной прислонюсь К столбу посредине хижины. Отец тоскует о своем ребенке Все падают и шипят. Вот-вот огонь в глубине золы Погаснет от этих слез. Письмо на север Помнишь, как вместе с тобой Мы на снег глядели?. И в этом году Он, должно быть, выпал. На позабытые стебли Сыплется мелкий снежок. Ранней весною Вдруг вижу, — от самых плеч Моего бумажного платья Паутинки, зыблясь, растут. Уступаю на лето свой дом И ты постояльцев Нашла весной, моя хижина: Станешь домиком кукол. Глаза у рыб Полны слезами. И паутинки тоже В сумраке тают. На горе «Солнечного света» О, священный восторг! На зеленую, на молодую листву Льется солнечный свет. Посреди высоких трав дуговых Человек с охапкою сена. Только и радости летом Кукушки крик. Веди коня Вон туда, через поле! Возле «Камня смерти» Ядом дышит скала. Даже роса в огне. Ветер на старой заставе Сиракава Западный ветер? Нет, раньше послушаю, как шумит Ветер над рисовым полем. По пути на север слушаю песни крестьян Вот исток, вот начало Всего поэтического искусства! И на сотни осколков дробится Море летнего дня. На старом поле битвы Летние травы Там, где исчезли герои, Как сновиденье. Прохладное поле зеленого риса. Проникает в сердце скал Легкий звон цикад. Река Могами собрала Все майские дожди. Омывает цаплю по самую грудь Прохладное море. Разделим ее на четыре части? Разрежем ее на кружки? Рыбачьи хижины на берегу. Был ли он сливой когда-то? Накануне «Праздника Танабата» Праздник встречи двух звезд. Даже ночь накануне так непохожа На обычную ночь. Далеко, до острова Садо, Стелется Млечный Путь. В гостинице Со мной под одною кровлей Две девушки. Ветки хаги в цвету И одинокий месяц. Я шел через поле, и вдруг Направо залив Арисо. Перед могильным холмом рано умершего поэта Иссё Содрогнись, о холм! Осенний ветер в поле — Мой одинокий стон. Но леденит Безжалостный ветер осенний. Местность под названием «Сосенки» «Сосенки». Клонятся к сосенкам на ветру Кусты и осенние травы. Шумно вспорхнула стая скворцов. Ни одно не коснется облако Дорожной шляпы твоей. В осенних полях Намокший, идет под дождем, Но песни достоин и этот путник, Не только хаги в цвету. Шлем Санэмори О, беспощадный рок! Под этим славным шлемом Теперь сверчок звенит. Расставаясь с другом Прощальные стихи На веере хотел я написать, В руке сломался. В бухте Цуруга, где некогда затонул колокол Где ты, луна, теперь? Как затонувший колокол, Скрылась на дне морском. Среди маленьких раковин розовеют Лепестки опавшие хаги. Напрасно дрожит Червяк на осеннем ветру. Я открыл дверь и увидел на западе гору Ибуки. Ей не надо ни вишневых цветов, ни снега, она хороша, и сама по себе Такая, как есть! Не надо ей лунного света. На берегу залива Футами, где жил поэт Сайгё Может, некогда служил Тушечницей этот камень? Ямка в нем полна росы. Что ж, буду ягоды собирать, Плоды собирать с ветвей. Так смотрит продрогшая обезьянка, Будто просит соломенный плащ. На голом поле Жниво почернело. Ниткой тонкой — и месяц в небе, И цикады чуть слышный звон. В горной деревне Монахини рассказ О прежней службе при дворе. Играю с детьми в горах Дети, кто скорей? Мы догоним шарики Ледяной крупы. Но одно осталось, дети: Смастерим ему усы. Как тянется вверх чернобыльник На этой заглохшей тропе! Какому они богачу сегодня Помогут упиться вином? Может быть, соловей уронил Шапочку из цветов? Уж выпустили по два листка Семена баклажанов. Отчего-то их дымный пурпур О былом говорит. На картину, изображающую человека с чаркой вина в руке Ни луны, ни цветов. А он и не ждет их, он пьет, Одинокий, вино. Встречаю Новый год в столице Праздник весны. Но кто он, прикрытый рогожей Нищий в толпе? Под ним — наяву это или во сне? Никак зацепиться не может За стебли гибкой травы. » Это ведь красный перец. Тонкие нити травы сайко В полумраке трепещут. Белый рассвет обернулся Морем вишен в цвету. Звонким ударом в чаще Вторит ему фазан. Проплывают сквозь чащу бамбука Лепестки камелий. Отозвалась на чьи-то голоса Гора Микаса. На цветок без аромата Опустился мотылек. Мальвы куда-то тянутся, Ищут дорогу солнца. Горсть воды не успел зачерпнуть, Как зубы уже заломило. На полдороге Светлячок вспорхнул. Ночью на реке Сэта Любуемся светлячками. Но лодочник ненадежен: он пьян — И лодку уносят волны. Вот все угощенье для друга! Всем сразу богата дыня В лучшую пору. Замешался в груду креветок Одинокий сверчок. Один мудрый монах сказал: «Учение секты Дзэн, неверно понятое, наносит душам большие увечья». Я согласился с ним Стократ благородней тот, Кто не скажет при блеске молнии: «Вот она — наша жизнь! Под моим изголовьем Не смолкает сверчок. Сон одинокий в пути. Далеко, до Семизвездия, Разносится стук вальков. » — Просит прачек выбить вальком Продрогнувший поводырь. Вспорхнут воробьи и спрячутся Под защитой чайных кустов. К портрету друга Повернись ко мне! Я тоскую тоже Осенью глухой. Словно кто-то играет на цитре — Град по застрехе стучит. В дорожной гостинице Переносный очаг. Так, сердце странствий, и для тебя Нет покоя нигде. У птичьего пугала, что ли, В долг попросить рукава? Утро встало в снегу. Песок заскрипел на зубах. И вспомнил я, что старею. Сквозь чащу густого бамбука Сочится лунная ночь. В деревне Вконец отощавший кот Одну ячменную кашу ест. А еще и любовь! Верно, гнездо свое потерял — Стонет где-то кулик. Едва меня сегодня добудились. А там, где эхо прозвучало, Бледнеет летняя луна. Нахожу свой детский рисунок Детством пахнуло. Старый рисунок я отыскал, — Ростки бамбука. Обрывки цветной бумаги На обветшалой стене. Даже дятел В эту дверь не стучит! Лишь мальвы сияют, как будто Над ними безоблачный день. В ночь полнолуния Друг мне в подарок прислал Рису, а я его пригласил В гости к самой луне. И лунная ночь хороша! Сад возле храма Засыпан палым листом. Луна шестнадцатой ночи Так легко-легко Выплыла — и в облаке Задумалась луна. Лунный свет впустите В храм Укимидо! Сегодня она Прощается с полной луной. Какой-то лист незнакомый К шляпке его прилип. В маленькой клетке подвешен Пленный сверчок. Как пылает под котелком огонь В эту холодную ночь! Лишь за картиной на стене Звенит-звенит сверчок. Но есть у них привкус печали, Не позабудьте! Тихо, тихо, чтоб их ободрить, Шепчет осенний дождь. Хозяин и гость Друг на друга нарцисс И белая ширма бросают Отблески белизны. Собрались ночью, чтоб любоваться снегом Скоро ли свежий снег? У всех ожиданье на лицах. Вдруг зимней молнии блеск! Как заострил их зубцы Зимний холодный ветер! Но крепко охотник держит его — Сечет ледяная крупа. Под утро Иней точно цветы. Одинокая старуха В хижине лесной. Вернувшись в Эдо после долгого отсутствия. Но, на худой конец, хоть вы Еще под снегом уцелели, Сухие стебли камыша. Как в этой рыбной лавке холодно! » Для таких людей, наверно, И вишневый цвет не мил. Прохожу осенним вечером через старые ворота Расёмон в Киото Ветка хаги задела меня. Или демон схватил меня за голову В тени ворот Расёмон? Монах Сэнка скорбит о своем отце Темно-мышиный цвет Рукавов его рясы Еще холодней от слез. Зимняя буря в пути Словно копоть сметает, Криптомерий вершины треплет Налетевшая буря. Под Новый год Рыбам и птицам Не завидую больше. Забуду Все горести года. Смотрит в спальню Туманная луна. На обороте зеркала Узор цветущих слив. Там — за бамбуковой рощей, Тут — перед ивой речной. В горах Кисо Покорна зову сердца Земля Кисо. Пронзили старый снег Весенние побеги. Посадка риса Не успела отнять руки, Как уже ветерок весенний Поселился в зеленом ростке. К северу от суетного мира Вишни зацвели в горах. На земле едва шевелится Больной шелковичный червь. Переезжаю в новую хижину Листья бананов Луна развесила на столбах В хижине новой. Пришла Пора твоя, алый перец. Как постарел знакомый печник! Ученику Сегодня можешь и ты Понять, что значит быть стариком! Зимний день Крошат на ужин бобы. Вдруг удары в медную чашку. На стене колышется тень Моего собеседника. Памяти друга, умершего на чужбине Ты говорил, что «вернись-трава» Звучит так печально. Еще печальней Фиалки на могильном холме. Провожаю в путь монаха Сэнгина Журавль улетел. Исчезло черное платье из перьев В дымке цветов. Дневные вьюнки уже расцвели. Скорблю о том, что в праздник «Встречи двух звезд» льет дождь И на небе мост унесло! Две звезды, рекою разлучены, Одиноко на скалах спят. Оплакиваю кончину поэта Мацукура Ранрана Где ты, опора моя? Мой посох из крепкого тута Осенний ветер сломал. Посещаю могилу Ранрана в третий день девятого месяца Ты тоже видел его, Этот узкий серп. А теперь он блестит Над твоим могильным холмом. Памяти поэта Тодзюна Погостила и ушла Светлая луна. Остался Стол о четырех углах. Запер я с утра ворота, Мой последний друг! Еще, осенние росы, Он вас не считал. Они еще краснее С прилетом журавлей. Похвала угощенью Как сельдерей хорош С далеких полей у предгорья, Подернутых первым ледком! В старом господском доме Давно обветшала сосна На золоченых ширмах. Зима в четырех стенах. Платьем из перьев прикрыла Голые ноги свои. Новый мост Все бегут посмотреть. Как стучат деревянные подошвы По морозным доскам моста! И суровый, мужской Разговор с самураем. Перед Новым годом Обметают копоть. Для себя на этот раз Плотник полку ладит. Увидев выставленную на продажу картину работы Кана Мотонобу. Как печальна судьба хозяев твоих! С кровли ручейки бегут Вдоль осиных гнезд. Ивы в первом пуху. Но застыло весло в руках: Ивы на берегу! Поэту, построившему себе новый дом. Надпись на картине моей собственной работы Не страшны ей росы: Глубоко пчела укрылась В лепестках пиона. На смену погасшей радуге — Азалии в свете заката. Озера гладь водяная Искрами вспыхнула. Одни о жаре сожалеют Закатные облака. Прощаясь с друзьями Уходит земля из-под ног. За легкий колос хватаюсь. В роще молодого бамбука Он о старости плачет. Словно вскапывая маленькое поле, Взад-вперед брожу. На сельской дороге Ношу хвороста отвезла Лошадка в город. Трусит домой, — Бочонок вина на спине. Ученикам Не слишком мне подражайте! Взгляните, что толку в сходстве таком? Как облака клубятся На Грозовой горе! Упала в светлую волну Сосновая игла. Актер танцует в саду Сквозь прорези в маске Глаза актера смотрят туда, Где лотос благоухает. На сборище поэтов Осень уже на пороге. Сердце тянется к сердцу В хижине тесной. Пятками уперся в стену И дремлю в разгаре дня. Глядя, как пляшет актер, вспоминаю картину, на которой нарисован танцующий скелет Молнии блеск! Как будто вдруг на его лице Колыхнулся ковыль. Посещают семейные могилы Вся семья побрела на кладбище. Идут, сединами убеленные, Опираясь на посохи. Услышав о кончине монахини Дзютэй О, не думай, что ты из тех, Кто цены не имеет в мире! Снова в родном селенье Как изменились лица! Я прочел на них старость. Все — словно зимние дыни. Ветки усеяны красной хурмой Возле каждого дома. Вкось по нему — Перелетные птицы. Домик прижался к земле Под осенними ивами. Уже разводит руки Каштана скорлупа. Как рано В этом году дожди! В капищах древней Нары Темные статуи будд. Сгущается сумрак осенний, И — ни души кругом. В доме поэтессы Сономэ Нет! Не увидишь здесь Ни единой пылинки На белизне хризантем. Я в одиночестве думаю: «А как живет мой сосед? » На одре болезни В пути я занемог. И все бежит, кружит мой сон По выжженным полям. СТИХИ ИЗ ПУТЕВОГО ДНЕВНИКА «КОСТИ, БЕЛЕЮЩИЕ В ПОЛЕ» Отправляясь в путь Может быть, кости мои Выбелит ветер. Он в сердце Холодом мне дохнул. А знаете ли, как плачет ребенок, Покинутый на осеннем ветру? Сквозь дремоту вижу далекий месяц. С криптомерией тысячелетней Схватился в обнимку вихрь. В долине, где жил поэт Сайге Девушки моют батат в ручье. Будь это Сайге вместо меня, Песню сложили б ему в ответ. В маленькой роще бамбука Ропщет первая буря. Прядка волос покойной матери Если в руки ее возьму, Растает — так слезы мои горячи! В саду старого монастыря Ты стоишь нерушимо, сосна! А сколько монахов отжило. Ночлег в горном храме О, дай мне еще послушать, Как грустно валек стучит в темноте, Жена настоятеля храма! О чем Печалишься ты, трава? Исчезла И ты, застава Фува! Где-то кричит морская ржанка — Эта кукушка снегов. Возле развалин старою храма Даже «печаль-трава» Здесь увяла. Лепешку, что ли, купить? Мне невольно пришел на память мастер «безумных стихов» Тикусай, бродивший в былые дни по этой дороге «Безумные стихи». О, как же я теперь в своих лохмотьях На Тикусая нищего похож! Хочешь, продам тебе шляпу, Эту шляпу в снегу? Лишь крики диких уток вдали Смутно белеют. Над каждым холмом безымянным Прозрачная дымка. Это мимо Идет ледяной монах. Хозяину сливового сада О, как эти сливы белы! Но где же твои журавли, чародей? Их, верно, украли вчера? Посещаю отшельника Стоит величаво, Не замечая вишневых цветов, Дуб одинокий. Вдруг стало мне отчего-то легко. Фиалки в густой траве. В полдень присел отдохнуть в дорожной харчевне Ветки азалий в горшке, А рядом крошит сухую треску Женщина в их тени. После двадцатилетней разлуки встречаюсь со старым другом Два наших долгих века. И между нами — живые — Вишен цветущих ветви. Мы с тобой Будем колосья есть но пути, Спать на зеленой траве. Узнаю о смерти друга О, где ты, сливовый цвет? Гляжу на цветы сурепки — И слезы бегут, бегут. Расстаюсь с учеником Крыльями бьет мотылек. Хочет их белому маку Оставить в прощальный дар. Покидая гостеприимный дом Из сердцевины пиона Медленно выползает пчела. О, с какой неохотой! СТИХИ ИЗ ПУТЕВОГО ДНЕВНИКА «ПИСЬМА СТРАНСТВУЮЩЕГО ПОЭТА» В одиннадцатый день десятою месяца отправляюсь в далекий путь Странник! Это слово Станет именем моим. » — Стонут чайки над морем. Тень моя леденеет У коня на спине. Здесь, в пустынной дали, Коршуна рад я увидеть. А ведь где-то люди идут Через горы Хаконэ. Я в гости иду — любоваться на снег — В этом старом платье бумажном. Пойдем по первому снегу бродить, Пока не свалимся с ног. В саду богача Только сливы аромат Приманил меня к застрехе Этой новой кладовой. Перед Новым годом Пришел на ночлег, гляжу — Зачем-то народ суетится. Обметают копоть в домах. Короткие, не длиннее вершка, Первые паутинки. Там, где когда-то высилась статуя Будды Паутинки в вышине. Снова образ Будды вижу На подножии пустом. В саду покойного поэта Сэнгина Сколько воспоминаний Вы разбудили в душе моей, О вишни старого сада! Посещаю храмы Исэ Где, на каком они дереве, Эти цветы — не знаю, Но ароматом повеяло. Развалины храма на горе Бодайсан Расскажи мне, какие печали Видела эта гора в старину, Ты, сбирающий здесь коренья! Встретившись с местным ученым. Но прежде всего спрошу: Как зовут на здешнем наречье Этот тростник молодой? Встречаю двух поэтов: отца и сына От единого корня растут И старая и молодая слива. Посещаю бедную хижину Во дворе посажен батат. Заглушили его, разрослись у ворот Молодые побеги травы. Покажу я тебе, Как в далеком Ёсино вишни цветут Старая шляпа. И вдруг — глициний цветы! Водопад «Ворота Дракона» Вишни у водопада. Тому, кто доброе любит вино, Снесу я в подарок ветку. Посещаю город Нара В день рождения Будды Он родился на свет, Маленький олененок. Расстаюсь в Нара со старым другом Как ветки оленьего рога Расходятся из единого комля, Так с тобою мы расстаемся. Посещаю дом друга в Осака В саду, где раскрылись ирисы, Беседу со старым другом вести — Какая награда путнику! Я не увидел осеннего полнолуния на берегу Сума Светит луна, но не та. Словно я не застал хозяина. Лето на берегу Сума. Под нацеленным острием стрелы Кукушки тревожный крик. Флейта Санэмори Храм Сумадэра. Слышу, флейта играет сама собой В темной гуще деревьев. Провожу ночь на корабле в бухте Акаси В ловушке осьминог. Он видит сон — такой короткий! Нет, не ко мне, к соседу Зонт прошелестел. Заплыла лягушка В дом через порог. Жаворонок залетел Слишком высоко. Все, что от него осталось. Человек глядит на вишни в цвету, А на поясе длинный меч! На смерть младшей сестры Увы, в руке моей, Слабея неприметно, Погас мой светлячок. Сквозь набежавший ливень — Закатное солнце. Расстаюсь с другом на горной дороге Наверно, руки твои Смешались с высокой травою И машут мне издали вслед. Вновь после ливня жара! А кажется, он неподвижен В дымке весенних полей. » — Я отозвался, а всё стучат. Ворота в глубоком снегу! Лысые вершины вереницей Кучевые облака. Как сильно разлука с ними Печалит сердца детей! Воробьи ведут на солнце Длинный разговор. Так распускается слива, Так прибывает тепло. Как прохладно на реке! Предсмертная песня Вот листок упал, Вот другой летит листок В вихре ледяном. И все равно продрог. На циновку тень свою Бросила сосна. Летом вся его одежда — Небо и земля. Не гони ее Криком своим, кукушка! Он принял за тенистый лес Бамбуковый плетень. Кого не обрадует свежесть цветов, Тот — в мешке сухая горошина. Сегодня сверкнет на востоке, Завтра на западе. С громким кряканьем у дома Утки заметались. Или вправду меня закололи? Ветку цветущей вишни Я сейчас обломил. Два круга мерцают в тени ветвей: Филин в мутных очках. Но если бы только, старый рыбак, Ты мог их попробовать. Мне слаще всего полынь У хижины одинокой. Я б насыпал его на поднос, Все бы глядел да глядел. От лачужки нищего Глаз не отвести. Каким он кажется легким На плетеной шляпе моей! Брошена на льду, чернеет Старая лодчонка. О том, что кошка поймала сверчка, Подруга его печалится. В пустынном поде пугала — Насесты для ворон. Песня скорби Звенят осенние цикады. Но даже сонный храп его Нам больше никогда не слышать. На затихшей улице Бабочки порхают. Луна в морозную ночь! В годовщину смерти Басё Прошло уж десять лет, А кажется, вчера его не стало. Луна встает над горою. Нет среди вишен покоя Облачку на горе. Вновь пахнуло жарой на меня В этой летней роще. Одинокий, гляжу на луну. Спряталась в тени кумирни Ослепленная сова. Там они, на самом дне, Устилают камни. Млечный Путь разгорается ярче Над черной водою полей. Харчевня в полуденный час. Ночью посыпался дождь На груды свежего снега. Верхние летят на юг, Нижние спешат на север. » — Как уже продавца карасей не видать. Три листка облетят — Донага разденется. Как бережно светлую луну Она несет на себе! Едва народившийся месяц Вот-вот он сметет с небес. Изваяние Будды Молнии беглый свет! Будды лицо озарилось В темной дали полей. Как дрожит, как трепещет Каждый листок на плюще! ХОКУСИ После пожара Все сгорело дотла. Но, по счастью, вишневый цвет Уже облетел в саду. Крылья вы обжигаете Пролетающим птицам. Ты высшей красоты достигнешь И упадешь, кленовый лист! Хижина в дальних горах. НЕИЗВЕСТНЫЙ АВТОР Перед казнью Я сейчас дослушаю В мире мертвых до конца Песню твою, кукушка! У соседа воды возьму! Чуть коснулась лески Летняя луна. На смерть маленького сына О мой ловец стрекоз! Куда в неведомой стране Ты нынче забежал? Даже птицы не заперли Двери в гнездах. Прольется на землю она И станет простой водою. Сочиняя стихи Пока повторяла я: «О кукушка, кукушка! » — Рассвет уже наступил. Я шла и шла к тебе, А ты все. Белые цапли невидимы Утром на свежем снегу. Вспоминаю умершего ребенка Больше некому стало Делать дырки в бумаге окон. Но как холодно в доме! Всю ночь поют цикады. От людской погони Скрылись на луне. О, если б вновь родиться Сосною на горе! Привет от милой льется С небесной высоты. На дне блестят монеты: Их путник обронил. Я замутить не смею Прозрачную волну. А только вчера маячил На том же месте. Белые сливы в цвету. Цветущей сливы ветка В морщинистой руке. Отблески фонарика На рукаве Цуна. Ракушки на маленькой отмели Он еле-еле смочил. Как он раскрыл широко Маленький клюв! Я снова В давно минувшем живу. Льется на полевых улиток Безучастный дождь. В далекой деревушке Звонко лает пес На захожего торговца. Люди гонят и бьют змею. А возле храма, за рощей, Колокол мерно звонит. Из-под рукава доспеха Смотрит самурай. В каждом рисовом поле, в каждом Затуманился круг луны. По пути беседуют Зонтик и мино. На празднике кукол Коротконосая кукла. Верно, в детстве мама ее Мало за нос тянула! Разве ваши лица могла я забыть? Вишни в цвету на горах! Цветущей вишни ветку Никто не украдет. А на самом его краю Дремлет бабочка. Какой тяжелою стала Лютня в моих руках! На западе гаснет солнце. Луна на востоке встает. Сегодня не видно было китов. Смена одежды с наступлением лета Скрылись от господского меча. О, как рады юные супруги Легким платьем зимнее сменить! Возле большого потока Два маленьких-маленьких домика. Ускользнув от бакланов, играют Рыбы в мелкой воде. Отдых — и снова иду, иду В просторе летних лугов. Этот храм я миновал, Там цветут пионы! Проплывают меж тростников Пены легкие пузырьки. » — Стучит глухою ночью В ворота рыболов. На мелеющей летней реке Вниз по реке плывут Форели, — и все выше Растут отроги гор. Статуя князя преисподней Так ярко алеет рот У князя Эмма, как будто Он выплюнуть хочет пион. По тени собственной ступаю На отмели речной. Отдых на летнем лугу! Колокола покинув, Плывет вечерний звон. Рыба метнулась за мошкой. Темный всплеск в глубине. За траву чуть держится Стайка воробьев. Спешит по пустынной улице Прохожий на праздник Бон. » — Всю ночь борец побежденный Устало бормочет во сне. Столкнулся вдруг со мной Слепец — и засмеялся. По нищенской улице Я тихо бреду. Вдруг потеряли свой цвет Желтые хризантемы. Ты стал неприметно Рабом хризантем. Каплет с него роса. Возле ручья, воспетого поэтом Сайгё Ива опала, Ручей иссох, Голые камни. Распевают песни в харчевне Лесорубы и рыбаки. Слышу шаги в отдаленье. Леску удочки натянул Осенний ветер. Только он думал: «Забуду», — Осенний дождь. » — Грабитель на дороге Предостерег. Вдруг тяжело споткнулся Конь на обратном пути. Сколько репьев прицепилось К хвосту моего коня! Совсем ей пришел конец. Как ночью безлунной холодно! Но, может быть, нынешний вечер Завтра мне станет мил. Я, глядя на нее, забыл О поэтической печали. Зорко глядит Хорек в камышах. Солнце спряталось между камнями На мертвом поле. На земле два паланкина В облетевшей роще. Каким ароматом Повеяло в зимнем лесу! РОЦУ Перед праздником Нового года «Уходи! » — От всех дверей меня гонят. Весенний ветер, играя, Раскрытым письмом шелестит. Замертво упавший, Оживает конь. Озарились радостью Даже лица звезд. Мы все друг другу братья Под вишнями в цвету. Они с коня согнали И князя-гордеца. Скажи мне, странствия свои С каких ты начал лет? Дом родной не забудь. Ласточка, в дальнем пути! Над убогой хижиной Стелется туман. Нет любви без разлуки Даже для звезд в небесах. Там светляки сияли Вчера ночной порой. А птицы беззаботно Гнездышко там вьют! За меня толчет мой рис Горный ручеек. Сноп лучей луна бросает: «Эту укради! И сегодня вновь не дочтемся Мы в нашей деревне людей. На смерть маленького сына Наша жизнь — росинка. Пусть лишь капелька росы Наша жизнь — и все же. Кто владеет ею, дети, Дайте мне ответ! Большой Будда в Камакура Будда в вышине! Вылетела ласточка Из его ноздри. Наблюдаю бой между лягушками Эй, не уступай, Тощая лягушка! Даже когда расцветают вишни. Крылья выросли у денег На исходе года. В Сотогахама Знайте, отныне Вы — дикие гуси Японии. Руки у нее дрожат. Ноги у нее дрожат. Ты откуда к нам идешь? Мацуо Басё Мунэфуса, 1644— 1694. Более подробно о жизни и творчестве Басё см. Перевод с японского Веры Марковой. Поймаешь — растают без следа — Мальки так прозрачны, что кажутся поэту льдинками: вот-вот растают. День высокого прилива приходится на третий день третьего месяца по лунному календарю. Картинка сельского быта на морском побережье: в то время как рыбачки собирают морских моллюсков на берегу, крестьяне ищут съедобных улиток на заливных рисовых полях. Намекая на известную пословицу «У каждого свой вкус, иной червяк и полынь ест», Кикаку утверждал за поэтом право на исключительность. В доме Кавано Сёха. Здесь приводятся лишь немногие, наиболее интересные из. Отдельные краткие вступления пояснительного характера принадлежат переводчику. Кавано Сёха был мастером чайной церемонии. Эстетика чайных церемоний была направлена на то, чтобы заставить забыть о «суетном мире». Из Уэно или Асакуса? Цветут вишни, в воздухе стоит дымка, даже звон колокола кажется смутным, приглушенным. Не поймешь, где он прозвучал. Мыс Иракодзаки — южная оконечность полуострова Ацуми в нынешней префектуре Айти. Мост над рекой Сэта, длиной около 175 метров, был переброшен через реку в месте ее истока из озера Бива. Ловля светлячков над рекой Сэта. Поэт только что любовался вишнями, но еще словно видит их перед собою, и светлячки чертят огнем вдоль этой воображаемой картины. Смотрю ночью, как проплывают мимо рыбачьи лодки с корморанами. Кормораны обычно в лодке их двенадцать ныряют в воду и достают рыбу своему хозяину, который удерживает их при помощи длинных поводков. Чтобы помешать ловчим птицам заглотать рыбу, на шею им надевается кольцо. По окончании охоты кольцо снимается, и кормораны получают свою долю добычи. На горе «Покинутой старухи». Название ее связано с легендой. В древности один человек, поверив лживым наговорам жены, отнес свою старую тетку, заменившую ему родную мать, на пустынную гору и покинул ее. Но, увидев, как взошел над горою чистый лик луны, раскаялся в содеянном и поспешил принести старуху обратно домой. Горы Кисо находятся в нынешней префектуре Нагано. В старину там проходила одна из важнейших дорог Японии, связывавшая центр страны с северными ее областями. Гора «Солнечного света» Никковысотой почти в 2500 метров, находится в нынешней префектуре Татиги, возле города Никко. На склонах ее расположены храмы. Согласно легенде, в эту скалу обратилась убитая лисица. Застава Сиракава в столице, сооруженная еще в начале V века, служила как бы воротами на север. Могами — судоходная река с очень быстрым течением, впадает в Японское море возле гавани Саката. Праздник встречи двух звезд по-японски «Танабата». Поэту кажется, что Млечный Путь протянулся к острову, словно мост. Арисо — старинное название залива в провинции Кага, ныне залив Тояма в одноименной префектуре. Название Арисо встречается в древней японской поэзии и потому богато поэтическими ассоциациями. Равнина Мусаси сравнительно велика для гористой Японии. На ней расположен город Эдо. В легенде о нем рассказывается, что, будучи уже семидесятилетним старцем, он выкрасил свои волосы в черный цвет, перед тем как идти на битву. В храме Тода города Комацу провинции Кага хранился как реликвия шлем Санэмори, который он надел перед своим последним сражением. Озеро Нио Бива — самое большое озеро Японии, известное своей красотой. Гора Микаса находится у города Нара; отражая звуки, она будто бы откликается на голоса прохожих. Замешался в груду креветок одинокий сверчок. Один мудрый монах сказал. Басё, вероятно, хочет сказать, что «наносит душам увечья» наигранный пессимизм. Песок заскрипел на зубах. Мандзай — странствующий певец, исполнявший новогодние песни и пляски. Храм Укимидо Плавучий храм — выстроен на берегу озера Бива таким образом, что кажется, будто он плывет по воде. Стропила моста поросли «печаль-травою». «Печаль-трава» — род папоротника davallia bullata. В маленькой клетке подвешен пленный сверчок.




Артур Лазарян

Едва меня сегодня добудились... Так что, может быть, в первый раз в русской поэзии в этих прощальных стихах Мандельштама мы встречаем настоящую канцону.